vercors

ВЕРКОР

ВЕНЕРА СОЛАРИЙСКАЯ

Перевод с французского Р. Райт-Ковалевой

 

Сколько тебе лет, Сальватор? — неожиданно спросил Мастер, снимая рабочий халат. Зиму и лето он носил что-то вроде темнокрасной блузы.

— Трйдцать четыре года, учитель,— ответил Сальватор.

Он перестал работать резцом и молотком и улыбнулся. Его черные кудрявые волосы были присыпаны тонкой мраморной пылью.

Мастер вытянул губы, словно хотел присвистнуть от удивления.

— Неужели ты уже пятнадцать лет работаешь у меня?

— Шестнадцать. Я к вам пришел, когда мне было восемнадцать лет.

Мастер повесил халат на плечо бронзового Антиноя.— Чудеса!— пробормотал он — Шестнадцать лет) — Он взял щетку, лежавшую у ног Антиноя, и стал тщательно чистить блузу и брюки. Потом выпрямился, молча постоял со щеткой’в руке, глядя в упор на Сальватора.

— А что ты сделал за это время?

Сальватор слегка покраснел и снова стал работать. Негромкий стук молотка не заглушал его слов.

— Да ничего особенного,— признался он.

— Ты мне никогда ничего не показывал,— сказал Мастер.— Каждый раз находил отговорку...

— Учитель...— виновато протянул Сальватор,— понимаете, учитель.— Он помолчал, потом спокойно добавил:— А зачем?

— То есть как это «зачем»?

Сальватор быстро обернулся и поднял руку, словно отмахиваясь от обидных предположений.

— Нет, нет, учитель, я не о том... конечно, ваши советы... верьте, учитель... нет, нет. Я только хотел сказать...— Он слегка передернул плечами, посмотрел в окно на зимнее небо.— Зачем... зачем искать оценку того, что ты делаешь?

Мастер как будто забыл, что торопится. Он сел у . ног Антиноя, прямо на пыльный постамент. Вертя щетку, он посмотрел на своего ученика.

— Зачем?— медленно и задумчиво повторил он.— Но ведь...

Сальватор был очень красив. Прямой нос, выразительные губы, резкая складка между бровями — умное лицо.

— Сальватор, ты не веришь в нашу работу?

— В работу? — живо подхватил тот.— Конечно, верю. Именно в работу,— подчеркнул он, тряхнув головой.— Так в чем же дело?

Сальватор, не отвечая, продолжал работать. Потом повернулся, доложил инструмент и прислонился к мраморной глыбе, которую он оттесывал. Он улыбнулся, посмотрел на Мастера, и в глазах его зажёгся огонек.

— Учитель,— сказал он вдруг.— Мне давно хочется загадать вам загадку. Вернее, задать вопрос,— поправился он.

— Что ж, мой мальчик, говори!—Мастер удобно оперся о-колено Антиноя. Привычным жестом он сжал в кулаке бороду.

— Для кого вы работаете?— спросил Сальватор.

— Фью-юю!— свистнул Мастер со смешанным выражением удивления, недовольства и обиды. — Да» ты прав, это действительно загадка...

Хитрая улыбка осветила его загорелое лицо, на котором серебром блестела седая щетина.— Я мог бы тебе ответить: для тех,, кто мне платит деньги.

— Это не ответ,— серьезно сказал Сальватор.— Конечно, если мой вопрос нескромен...

Мастер поднял руку, и лицо его стало серьезным. Видимо, признание давалось ему с трудом.

— Зачем скрывать? Для потомства!— сказал он и добавил торопливо, глотая слова:— Так я, по крайней мере, надеюсь... хоть и не уверен*..

— Понимаю,— сказал Сальватор без сочувствия, но и без иронии.-- Отлично понимаю... Для по-том-ства...— задумчиво и веско отчеканил он каждый слог.

Мастер следил, как на лице Сальватора отражалась смена мыслей.

— А что?— бросил Мастер, и его голос прозвучал насмешливо, взволнованно, но без малейшего высокомерия или пренебрежения:— Какого черта иначе работать в мраморе? С гипсом возни меньше...

— Зато мрамор прекрасен,— сказал Сальватор.

— Ну и что же? Для кого эта красота?

Сальватор сморщил подбородок, в раздумье поджал губы. Глаза у него стали далекими, мечтательными. Он машинально вертел пуговицу на блузе.

— Для кого?— вздохнул он.— Вот об этом-то я вас и спрашиваю.

— Ну как же!— воскликнул Мастер.— Для тех, мой мальчик, для тех, кто...

Он запнулся. Никогда он не был красноречив. Преодолевая эту беспомощность, он сам перешел в наступление:

— Ас каких это пор у тебя такие унылые мысли?

— С давних пор, — признался Сальватор, — с очень давних; — Он вздохнул и добавил:— Вопрос вот какой: если бы мрамор был нестойким, а гипс — прочным, с чем бы вы предпочли работать?

Мастер поднес к глазам щетку и осмотрел ее со всех сторон, словно какую-то редкость.

— Боюсь, что я перед тобой очень виноват,— сказал он, наконец, подымая глаза.— Нехорошо, что я предоставил тебе самому..., самому все это распутывать... Сальватор ты, наверно, считаешь- меня большим эгоистом?

— Учитель,— сказал Сальватор,— не мучайте себя. Я работаю у вас с наслаждением. Я счастлив. Жизнь, которую я веду, мне нравится. Вы это почувствовали и вы меня не стесняли — так не жалейте же об этом и не начинайте...

— И все же, — перебил его Мастер,— понадобилось. целых- шестнадцать лет... Нет, это невероятно, — вспылил он вдруг. — Как я мог не обращать внимания! Но я привык к тебе, как к брату, к младшему брату, или племяннику... Говоришь о всяких мелких делах, мелких неприятностях... А о таком, о самом важном... О, черт! Скажи мне, по крайней мере, как это началось. Что произошло? Когда? Я ничего не видел. Неужели я настолько слеп, настолько глух?

— Это было давным-давно, — объяснил Сальватор.— В самые первые дни, в Тунисе. Помните, Бей заказал вам кариатиды. Вы взяли меня с собой, помогать вам. Я был очень молод: двадцать три года. Какое вам было дело до того, что творилось в душе у мальчишки?

Мастер привстал.

— Уже не хочешь ли ты заставить меня поверить, что из-за какой-то любовной истории...

Он смотрел на ученика насмешливо и недоверчиво.

— Какой истории? — Сальватор недоуменно поднял брови, не понимая, о чем речь.

— Так о чем же ты говоришь? — спросил Мастер тоном человека, которого сбили с толку.— Я отлично помню тогда, в Тунисе, твое хмурое лицо, отсутствующий вид, помню, как ты бродил в тоске, потерял всякий интерес к работе. Бедняга, думал я, крепко его зацепило...

— Значит, вы все-таки тревожились обо мне, — сказал Сальватор, пряча под улыбкой искреннее волнение.

— Да, я и тогда это видел и изо всех сил старался отвести вам глаза...

— Слишком мы оба скрытничали... Но все же я...

— Вы тогда решили, что это — любовная драма. Любовь. Да, может быть, так оно и было... Но если я назову вам предмет моей любви, вы, должно быть, удивитесь...

— Что ж, назови...

— Карфаген, — сказал Сальватор.

Мастер удивился:

— Ты хочешь сказать, что в Карфагене...

— Да нет, — нетерпеливо поправил его Сальватор,— не в Карфагене, а Карфаген,— подчеркнул он,— сам Карфаген. Вернее...

— Ничего не понимаю!

— Вернее, его гибель...— договорил Сальватор. Он горько рассмеялся: — Как мне хотелось его увидеть! Во время всего путешествия по морю, — а вы помните, каким оно было долгим и тяжким, — ожидание мучило меня сильнее, чем морская болезнь, Карфаген, думал я, Карфаген! Побывать на его великих развалинах! Мы приехали. В первый же свободный день я отправился туда. Оказалось — это рукой подать. Мы добрались за одно утро. Я сгорал от нетерпения. Как только с какого-нибудь холма открывалась хоть малейшая видимость, я в нетерпении искал глазами развалины Карфагена. Мой проводник сказал: «Ну, вот мы и на месте». Сначала я подумал, что ой шутит. Вокруг не было ничего, кроме песков и редких пастбищ. Мирно паслись стада. Я крикнул: «Где же развалины?» — «Какие развалины?— удивился проводник. И вдруг понял: — А вон они, внизу,— объяснил он.— Смотрите, там, в воде, виднеются остатки старинных плотин». Мне хотелось умереть, да, да, умереть на этом подлом холме. Мне кажется, что ужас, который я испытал тогда, остался во мне на всю жизнь...

Мастер покачал головой:

— Значит, вот что у тебя болит...— ласково сказал он. Потом помолчал, погладил бороду.— Неужели вечность так мучает тебя? Неужели ты так страшишься смерти?

— Смерть меня не страшит,— спокойно ответил Сальватор.— Мне не страшно смотреть в лицо смерти. А вот говорить о потомках значит закрывать на нее глаза,— так мне кажется. Надеяться на дым, на тень, на иллюзию. Наверно, и в Карфагене были гениальные скульпторы, как вы. Может быть, они, как и вы, тесали мрамор для потомства. И я вамговорю: они убаюкивали себя страшной ложью.

Он вдруг оживился:

— Вот и я, и я тоже мечтал увековечить свое имя в мрйморных статуях!— воскликнул он.— Но Карфаген заставил меня прозреть. О да, бывает, что работа сохраняется в веках. Но это лотерея, где слишком много пустых номеров, где талант, способности играют ничтожйейшую роль. Ваша статуя герцога Соларе, на площади Четырёх Углов,— это высокое искусство. А статуя принца Флорана, сделанная вашим другом Вольторне, просто — честное ремесленничество и ничего больше. Но если в огне войн и пожаров она переживет вашу, то ею и будут любоваться в веках.

— Возможно,— сказал Мастер.— Пожалуй, ты прав.

— И вы согласны на такую лотерею?— запальчиво спросил Сальватор.

— Нет,— сказал Мастер.— Разумеется, мне это неприятно. Но что тут поделаешь...

— Да ничего,— сказал Сальватор неожиданно спокойным тоном.— Ровно ничего. — Он взял свои инструменты с какой-то равнодушной деловитостью и снова принялся за мрамор. — Вот почему я люблю свое ремесло, — сказал он. — Именно эту вот работу, которую к делаю. Я стараюсь как можно лучше сохранять в мраморе ту красоту, которую вы создаете. Удастся — я счастлив. Как булочник, который выпекает хороший хлеб. А что потом станется с хлебом или со статуей — мне все равно. Я ничего и не жду.

— А почему же булочник рад, когда* хлеб удается?—мягко спросил Мастер.

— Ему приятно, если скажут: хлеб хорош.

— А разве это уже не для потомства?— сказал Мастер.— Он ведь не знает тех. кому хлеб по вкусу.

— Но они живые,— сказал Сальватор.

— Какая же разница?

Сальватор опустил руки. Он думал.

— Не знаю,— признался он,— но разница большая.— Он помолчал» кусая губу.— Ага,— воскликнул он с жаром,— кажется, нашел. Для меня самое страшное, что бывает поздно. Понимаете? Поздно, чтобы... чтобы...— Он явно волновался.— Вот, например, я родился,слишком поздно. Люди, которых... которых я хотел бы..., которых я хотел бы ощутить, потрогать... Ну,зачем мне ощущать тех,, кого я не люблю?., И как я могу любить тех, кого не знаю? А те, кого я знаю и люблю, те уже много столетий лежат в могилах. Вергилий, Данте, святой Франциск... И те, кто их любил, тоже... Все, кто нам дороги, ушли, и нам их никогда уже не вернуть. Какое бы произведение искусства я ни создал, мой отец никогда о нем не узнает... У меня сердце разрывается при этой мысли. А что мы знаем о тех, которые еще придут? Может быть, это будут варвары... Может быть, они впадут в первобытное состояние?

— Для того мы и работаем, чтоб этого не вышло.

— О-о,— с горечью протянул Сальватор,— это от нас не зависит.

Он вдруг о чем-то вспомнил, повернулся и сказал уже более веселым голосом:

— Однажды я решил, что нашел ключ.

— Какой ключ?

— Такой, что придает мужество, открывает смысл во всем, что делаешь.

Он вздохнул и добавил тихо:

— Тот, кто мне дал его, тот и отнял.

Мастер молчал; он понял, что Сальватор хочет открыть ему душу и перебивать его не надо.

— Благодаря этому человеку я выплыл на поверхность. Я знал, что он, как и я, презирает мирскую суету. Однажды я спросил его, как и вас: для кого он долгие ночи проводит над странными своими стихами,— они были не, совсем понятны, но прекрасны и тем самым предназначены для немногих избранных. И он мне ответил: «Если бы я был уверен, по-настоящему уверен, что хоть один человек однажды прочтет хотя бы одно из моих стихотворений, если бы я был уверен, что от этого ему станет легче жить хоть на один час, для меня это было бы счастье».

— Красиво сказано,— проговорил Мастер.— Должно быть, благородный человек.

— Да, человек он был изумительный.

— Значит, он умер?

— Для меня — да. Хуже того; я его презираю...— Видно, Сальватору было неприятно это воспоминание.

— Я еще никогда ни с кем об этом не говорил. А хорошо поговорить откровенно...— признался он.— Вы, конечно, уже догадались, о ком я..,

— Нет... не имею представления...

. — Значит, он не посмел обратиться к вам, отравить ваш слух грязной клеветой. Помните Венеру Остийскую?

— Что за вопрос! Ты ведь два года очищал ее от известковой коры. Я часто хожу смотреть на нее во дворец герцога. Все от нее в восхищении.

— А вы знаете, при каких обстоятельствах я нашел ее во время ка-никул ,в Остии? Эта странная рука, подвешенная на веревке, служила пугалом на жалком огороде в болотистой низине, у моря... Рыбак по-казал мне, где он нашел эту руку после бури, в песке, выброшенном на берег прибоем. Я не решился один начать раскопки, я вызвал Гвидо, Гвидо Дольятти, археолога, моего друга, нет — брата. Он был взволнован и обрадован не меньше моего. Мы вместе взялись за раскопки и вытащили на свет божий эту Венеру — бесформенную, покрытую ракушками и твердыми, как гранит, отложениями извести. Я думал, что мне никогда не снять с нее эту кору. Правда, без поддержки Гвидо я ничего не стал бы делать, без него я не смбг бы взяться за работу. Не думаю, чтобы кто-нибудь, кроме меня, отважился на это. Нужна была вся моя сноровка и все мое терпение, чтобы найти границу между отвердевшей известковой коркой и мрамором. Все делалось в полной тайне. Я работал, а Гвидо писал мне йз Сицилии, спрашивал, как дела, и повторял: «Не показывай ее никому. Не говори пока что о ней. Надо сначала кончить». А потом я узнал, что сам о.н о ней рассказывал, рассказывал многим друзьям и часто, забывая обо' мне, говорил: «Я открыл в Остии...» Впрочем, что же... Это все неважно:

В голосе Сальватора послышалось волнение:

— Разве я виноват, что вы застали меня врасплох за этой работой? Что из Флоренции, из Рима и даже из Неаполя стали приезжать люди— посмотреть на Венеру Остийскую? Разве моя вина, что все эти месяцы с ней связывали только мое имя, хотя вы свидетель что, говоря о ней, я всегда упоминаю Гвидо. Разве моя вина, что герцог так щедро заплатил мне за эти два года работы, что я смог купить рыбаку лодку, а.себе построить на холмах над Соларе дом, о котором я мечтал всю жизнь. Я хотел, чтобы Гвидо получил свою долю. Но, он отказался,, написал мне злое, нарочито оскорбительное письмо. Я заставил себя смолчать. Он стал писать мне омерзительные.письма..,И,скоро я узнал, что он всем и каждому рассказывает, как я украл его открытие, я, простой ремесленник, исполнитель его воли, обокрал его, чтобы одному воспользоваться славой и богатством.

— Неужели это возможно, — пробормотал Мастер. — Дольятти!

— Да, этот неподкупный человек. Автор проникновеннейших стихов, которые и вправду помогли мне жить, как он того хотел. Теперь я ему уже не мог об этом рассказать, да и не верил больше в искренность его прекрасных слов. Может быть, он и сам поверил своей выдумке, а это хуже всего. Вот они, плоды славы. Как они отравляют даже такого человека, доводят его до низости! Я понял, что самая чистая, самая невинная и незапятнанная красота может потворствовать самым дурным, низменным чувствам.

Он замолчал. Глаза его смотрели в землю. Мастер поднялся, подо-шел к нему, сжал его плечи: — Бедный мой Сальватор, — сказал он с глубокой нежностью, — хороший ты человек! Теперь я все понял. У тебя выбили почву из-под ног. Ты не знаешь, куда ступить» чтобы не споткнуться. — Он остановился: — Но в себя-то ты еще веришь?

— Не знаю, — сказал Сальватор.

— Не знаешь?

— А какие у меня доказательства, что я смогу устоять? — сказал он тихо. — Разве я проверял себя? Кто знает, как бы я поступил на месте Гвидо. Не знаю, ничего не знаю... Может быть, я вел бы себя еще хуже. Вот почему я не верю даже себе! — с сердцем крикнул он вдруг. — Не хочу рисковать, не хочу ничего добиваться, чтобы потом не презирать себя!

— Но ведь это бегство от жизни! — Мастер тряхнул его за плечи.

— Нет, — покачал головой Сальватор. — Если бы я верил, если бы я мог поверить... Тогда это было бы бегством... Но мне все кажется таким пустым, такой явной бессмыслицей. Нет такой вещи на свете, ради которой стоит рисковать уважением к самому себе. Даже ради величайшей славы нельзя идти на такой риск, потому что и слава — всего только тень, только призрак.

Он перевел дыхание и добавил спокойно и уверенно:

— Все мы—только муравьи. Так будем же, по крайней мере, рабо-тать, как честные муравьи.

Мастер снял руки с его плеч и отступил на несколько шагов. Взяв щетку, он снова стал чистить свою пыльную одежду, о чем-то напряженно думая. Сальватор опять принялся за работу. Мастер посмотрел на него, словно не решаясь заговорить. Он потрогал бороду, потом сказал:

— Значит... с тех самых пор — сколько же это лет прошло? Шесть, да? Ты для себя уже не работал?

Сальватор не сразу ответил:

— По правде говоря, да...

Он обернулся. Лицо его вдруг осветила улыбка — лукавая и ребячески смущенная.

— А соблазн велик, — сказал он. — Искуситель не дремлет. И женщина — его орудие.

Мастер сдвинул брови:

— Какая женщина — Туллия, твоя жена?

В ответ Сальватор только рассмеялся.

— Ты делаешь ее портрет? Да, трудно устоять — она самая красивая женщина во всей Италии. И самая обаятельная.

— Я тоже так думаю, — просто согласился Сальватор. — Но я не портрет ее делаю, нет. Гораздо больше. — И он повторил: — Гораздо больше...

Веселый огонек плясал в его глазах — он не решался открыть свою тайну.

— Вы только ей не говорите! — продолжал он, улыбаясь. — Она сама... — Он опять засмеялся, пытаясь скрыть смущение. — Она дала мне понять, что если я действительно считаю ее такой красивой... что в знак моей любви... — Он запнулся.

— Значит, всю, целиком? — сказал Мастер с веселым видом заговорщика. — И без покрывала?

Сальватор тряхнул головой с утвердительным смешком.

— Я с нее леплю Венеру, но только для нас двоих, — добавил он поспешно. — Ни я, ни она... правда, по разным причинам, но мы оба не хотим, чтобы кто-нибудь когда-нибудь...

— Она — из стыдливости, так? А ты — из-за того, что ты сейчас говорил?

— Да, учитель, из-за этого.

— Неужели ты ее никому не покажешь? Никогда? — недоверчиво спросил Мастер.

— Никогда, — спокойно и твердо сказал Сальватор. — Верьте мне,— добавил он и улыбнулся, как человек, уверенный в себе,— я глубоко убежден в том, что сказал вам. Я не хочу изменять себе...

Он запнулся, потом продолжал:

— Конечно, когда-нибудь все-таки... вам, одному! Я три года над ней работаю. Но только вам! — настойчиво повторил он. — Не выдавайте меня, как тогда, с Венерой Остийской!

— А что ты с ней сделаешь?

— Не знаю. Пока мы живы, она будет стоять у нас. А потом... честное слово, не знаю... Может быть, я ее закопаю заранее, может быть, й нет... Сам не знаю...

— Оставь хоть руку снаружи, — пошутил Мастер, но шутка прозвучала грустно. Он накинул мохнатый плащ. — Пусть ее когда-нибудь найдут, через много веков... покрытую известняком и ракушками...

Он остановился на пороге, посмотрел на Сальватора и договорил, пряча под насмешливой улыбкой искреннее восхищение:

—...твою таинственную Венеру Соларийскую..,

 

* * *

Вернувшись домой к обеду, Сальватор не застал жены в столовой: она уже легла, чего с ней никогда не бывало. Сальватору показалось, что ее лихорадит. Она жаловалась на страшную слабость. Он велел подогреть большую кружку вина «Лакрима-Кристи», добавил туда несколько ложек меду и заставил жену выпить.

— Ох, уж это твое лекарство! — ласково подсмеивалась она. — Других ты не знаешь. По-твоему, оно все излечивает.

— Завтра встанешь! — сказал Сальватор. — Перед этим никакая болезнь не устоит!

На следующий день жар стал сильнее, наступила болезненная слабость. Сальватор забеспокоился, вызвал врача. Тот потер щеку и постарался скрыть под учеными словами полное непонимание этого странного случая. Все же ему удалось сбить жар, но слабость все росла. День ото дня больная худела. Иногда ее мучили страшные приступы боли. Сальватор видел, что она теряет силы и уже не может приподняться без чужой помощи. На пятнадцатый день врач отвел его в сторону и предупредил, что надо быть готовым ко всему.

— Вы... вы хотите сказать, что она может умереть? — прохрипел он, теряя голос, и, пока врач еще раз пытался защитйть себя учеными словами, Сальватор с огромным усилием сдерживался, чтобы не вцепиться ему в горло.

Он спустился с холма в Соларе, отупевший от горя. В этот сухой и солнечный февральский день весна уже давала знать о себе. Люди шагали быстрей.. Молодая девушка, его формовщица, повстречавшись с ним, улыбнулась. На площади Четырех Углов, вокруг памятника, ярмарочные торговцы раскинули свои пестрые палатки. Продавец лимонов весело жонглировал своим товаром. Слышались громкие голоса, смех детей.

Сальватор пробирался сквозь эту пеструю сутолоку, и сердце у него колотилось от бессмысленной ярости. Он вошел во дворец герцога, ослепленный гневом и отчаянием. Ждать пришлось в галерее, где в мраморной нише царила в светлом своем великолепии Венера Остийская.

Необъяснимый, безумный порыв охватил его вдруг. Лютая злоба вспыхнула в нем при виде этой статуи — такой светлой, прекрасной, такой живой. Сумасшедшее желание — разбить ее в куски. Ему при-шлось собрать весь остаток разума, чтобы не швырнуть её об пол. Он облегченно вздохнул, когда его позвали к герцогу. И тут ярко вспыхнула отчетливая мысль: «Я разобью ту, свою!» Он понял, что Венера Остийская сейчас внушила ему ату мысль: разбить, да, разбить окаменевший образ, на который он вот уже пятнадцать дней не мог смотреть, уничтожить безумную попытку воплотить в мраморе смертную красоту. Для кого? Для кого же? «Нелепый памятник моего тщеславия! — подумал он. — Если Туллия покинет меня, я и на час не переживу eel»

Он попросил герцога прислать к нему своего врача. Герцог согласился с более чем дружеской готовностью, он любил Сальватора и восхищался красотой Туллии. Но все оказалось напрасным: врач герцога подтвердил опасения своего собрата. Их искусство бессильно, теперь все зависит только от природы.

Вечером следующего дня им показалось, что настал конец. Врач стоял у постели. Молодая женщина спала. Исхудалое лицо, бескровные, запавшие губы — все предвещало смерть. Она дышала с трудом, короткими, судорожными толчками. Иногда дыханье падало, становилось почти неслышным, и Сальватор дрожащими негнущимися пальцами впивался в дерево кровати; потом дыханье становилось слышнее и еще прерывистей, неожиданно стихало и опять усиливалось, переходя в короткую неровную одышку.

Сальватор чувствовал, как болят и немеют его руки, — так крепко сжимал он изголовье кровати, словно пытаясь удержать ускользающую жизнь. Врач стоял рядом, бледный, с виноватым видом, не спуская глаз с больной. К вечеру ей стало хуже — глубокие обмороки сменялись припадками судорог. Туллия напрягалась всем телом, на ее впалом лице, исхудавшем до неузнаваемости, проступало не то удивление, не то боль. Розовая пена закипала в уголках восковых губ. И вдруг это тело, недавно такое прекрасное и теперь превратившееся в узловатый скелет,, выгнулось дугой и задрожало мелкой дрожью. Сальватор выпустил деревянное изголовье, за которое он цеплялся, как утопающий, и стал метаться по комнате, словно разъяренный лев. Он бегал из угла в угол, сдерживая крик, но глухие стоны, помимо воли, срывались с крепко стиснутых губ. Потом, остановившись на миг у окна, открытого в ночь, он окинул возмущенным взглядом темную долину, исколотую тысячами огней Соларе, и прозрачное до черноты небо, где в звездной пыли серебрился молодой лунный серп.

Вне себя он обернулся и крикнул, вернее, взвыл: «Нет!!!» Он смотрел на врача в таком необузданном гневе, что тот невольно поднял руку. — Хлам! — заревел Сальватор. — Все это хлам, мусор!.. Издевательство!— в ярости завопил .он. — Дикая шутка, бессмысленная, преступная!— Обеими руками он схватил доктора за ворот и стал его трясти:— Что? — с угрозой крикнул он. — Что вы можете сказать?

В ответ он услышал сдавленный крик. Словно во сне, он разобрал свое имя: «Сальво!» — и обернулся. Он увидел широко раскрытые глаза

Туллии, но она не смотрела на него, ее тело обмякло, успокоилось. Она пробормотала: «Сальветто!» — и глаза ее закрылись, дыханье постепенно стало спокойней, казалось, она погружается в сон со странной быстротой, как камень в воду. Они оба стояли, онемелые, следя за прерывистым, но уже не таким тяжелым дыханьем. Сальватор не смел повернуть голову. Наконец он с трудом заставил себя посмотреть на врача вопросительным жалким взглядом. Тот ответил ему тенью улыбки, нет — тенью тени:

— Ну вот, теперь кризис миновал. У нее крепкое сердце, оно хочет

бороться. Следите за ней, — добавил он, нерешительно направляясь к двери. — Думаю, что она проспит несколько часов кряду. А вы успокойтесь, дайте своим нервам отдых, боюсь, силы вам еще понадобятся, и скоро... Прощайте, а завтра утром дайте мне знать, если она еще... если... — Он не знал, как закончить эту жестокую фразу, ласково и дружески сжал плечо Сальватора и вышел. -

Туллия и вправду уснула. Сальватор, измученный усталостью, сам несколько раз забывался тяжелым сном, полным страшных видений. Он дрался с герцогом, а тот смеялся и без труда отталкивал его, издеваясь: «Грошовый принц! Ты будешь царить в мертвом Соларе!» Сальватор падал <на колени, хотел укусить герцога[ -за ногу. Но нога, оказывалась каменной. Сальватор просыпался и снова засыпал. Ему снилось, что на унылом, зловонном берегу в сером, как пепел, песке лежит голова его мраморной Туллии, изъеденная ракушками. Он хотел нагнуться, поднять ее, но волны захлестывали его розовой пеной и откуда-то из глубины шел сдавленный шепот. Шепот становился все явственней. Сальватор расслышал свое имя...

Туллия, широко открыв черные глаза, смотрела на него, звала его. — Сально! — проговорила она шепотом. — Сальветто! —- В ту же секунду он очутился на коленях подле кровати* сжимая в руках се горячую руку. — Я умру, правда? — спросила • она еле слышным, но ясным голосом.

— Туллия, любимая! — шепнул он. — Не говори глупостей!' ’

— Нет, нет! — сказала юна. — Я чувствую, чувствую... Ах! — простонала она громче. — Я не боюсь смерти, но расстаться с тобой! — Слезы брызнули у нее из глаз, и Сальватору показалось, что у него сейчас разорвется сердце от усилия самому сдержать слезы.

— Никогда! — с трудом- сказал он и, сжав зубы, уткнулся лицом в горячую безвольную ладонь.

— Послушай! — зашептала она еще тише. — Я бы хотела... хоте- ля...— Она замолчала и, казалось, опять уснула, глаза ее закрылись, она дышала глубже, но губы снова дрогнули; ока заговорила: — Сальво, прости меня, если я... — Она остановилась. Сальватор умолял ее: — Скажи, что тебя мучает, Туллия, моя Туллия, ты ведь знаешь... — Она сжала исхудалой рукой его руки: — Знаю, Сальво, родной... — Казалось, она словно собиралась с силами, потом заговорила снова: — Эта статуя... Да... Антония... Антония как-то мне сказала... — Она вдруг раскрыла глаза и‘бросила на него испуганный и умоляющий взгляд: — О любовь ты скажешь, что я гадкая, что я трусиха, дура! — Но он настаивал: — Говори, милая, не бойся, ничего! — Туллия начала осторожно, нерешительным голосом: — Как-то в самом начале Антония меня спросила: «Ты не боишься?» Она сказала... — Туллия сжала руку Сальватора, — она сказала: «Это значит бросить вызов смерти!» И еще сказала: «Вспомни легенду о Лаис». Ты знаешь—возлюбленная Сарда... Каждый день она бледнела... краска сходила с ее щек, словно этой краской писал ее возлюбленный. А когда он положил последний мазок, она умерла... Антония еще рассказала, что другой художник... он сохранил жизнь своей любимой только тем, что сжег ее портрет, который писал с нее... Ах, Сальво, — пролепетала Туллия, — а вдруг это правда?

— Правда или нет — все равно! — крикнул Сальватор.—Милая, милая моя! Я сейчас же разобью эту проклятую статую. Я ненавижу ее. И даже, если...

— Ах, Сальво, Сальво, — в отчаянии повторяла Туллия, — я такая трусиха, такая глупая трусиха... Ну как можно верить такой чепухе? И все же... Я знаю, моя красота пройдет, даже если я выздоровлю, моя красота смертна, а красота твоей Венеры... Мне стыдно! — вдруг воскликнула она почти окрепшим голосом. — Но расстаться с тобой, — она зарыдала. — О, как я несчастна!

— Замолчи! — крикнул он. — Неужто ты думаешь, что я смогу глядеть на этот дурацкий камень, если ты от меня уйдешь? Лучше мне дать отрубить вот эту руку.

— Сальво, Сальветто, ты будешь на меня сердиться...

— Успокойся! — умоляюще сказал он. — Успокойся, усни. — Он встал, поцеловал ей руку с глубокой нежностью и волнением. — Завтра утром, когда ты проснешься, этот ненужный мрамор, эта нелепая самодовольная глыба будет разбита на мелкие камешки, я усыплю ими дорожки сада, и скоро ты будешь топтать их легкой стопой. Успокойся и спи, Туллия, я люблю тебя, не мучайся из-за призрака, не терзай себя пустым и бесплодным сожалением. Все на свете — бессмыслица, кроме любви.

Он прижался губами к ее пылающим губам, чтобы заглушить последнюю попытку возразить ему, и вышел.

Он испытывал облегчение, почти восторг. И не потому, что его трезвый ум верил сказкам Антонии. И даже не потому, что у него осталась— увы! — хоть тень надежды на выздоровление Туллии. Но в уничтожении своей работы он видел символ, который был значительней, чем его горе. Это было словно отречение, словно бунт, словно отчаянное, страстное, яростное сопротивление, вызов слепой жестокости бессмысленной, до отвращения бездарной природы. Это был вызов я человеческому безумию, смешной и презренной людской суетности, невероятному тщеславию. И вызов последним остаткам его собственной гордости, наконец-то обузданной, наконец-то изничтоженной. Он схватил в сарае толстую веревку и деревянные блоки и с трудом удержался, чтобы не бежать бегом через сад, погруженный в ночную тьму. Он вошел в просторную застекленную мастерскую. В неверном свете его охватило странное спокойствие слепых стен и глубокая-глубокая тишина, застоявшаяся в ледяном их молчании.

В глубине, загадочная, облитая лунным светом, стояла во всем великолепии Венера Соларийская, сияя снежной белизной, немая, неподвижная и одинокая.

 

* * *

В ночной духоте Мастер вдруг услышал стук дверного молотка. Кто- то стучал торопливо и скорее настойчиво, чем с нетерпением. Мастер встал, накинул халат, пошел открывать двери. В полутьме он сразу разглядел измученное лицо Сальватора.

— В такой час! — испугался Мастер. — Неужели ты пришел сказать...

— Нет, — ответил Сальватор. Мастеру показалось, что он дрожит. — Нет, — повторил он, — ей лучше. Она спит. Пойдемте! — отрывисто добавил он, взволнованно сжимая и разжимая пальцы.

— Она хочет меня видеть? — удивленно спросил Мастер.

— Кто? — вздрогнул Сальватор.

— Туллия. Но ты только что сказал, что она спит.

— Ах, Туллия... Да, она спит. Нет, не она. Одевайтесь, пойдемте, — повторил он.

Мастер хотел что-то сказать, но промолчал. Его поразил приход Сальватора. Вот уже несколько дней, как Туллии стадо лучше. Припадки становились все реже, все слабее. В прошлое воскресенье врачи впервые подали надежду — правда, в очень сдержанных, очень осторожных словах. Сальватор как-то странно отнесся к этим добрым вестям, которых все уже перестали ждать. Сначала он обрадовался, но вскоре его радость омрачилась тревогой, каким-то всепоглощающим беспокойством. Можно было объяснить это тем, что надежда на выздоровление была еще очень робкой: Туллия, конечно, встанет, но еще долго ей будет грозить смертельная опасность. И все же трудно было понять, отчего чем больше восстанавливались силы жены, тем беспокойнее, озабоченнее становился Сальватор, тем чаще впадал в необъяснимое раздумье. И вдруг этот странный ночной приход, который он не пожелал объяснить. «Ну что ж, — подумал Мастер, глядя на него, — посмотрим, что его так тревожит».

А вслух он сказал:

— Подожди пять минут, я иду с тобой.

Он пошел одеться потеплее. В его памяти всплыла картина: Туллия в нерешительности смотрит на Сальватора, не смея спросить его о том, что ее мучает. Сальватор держит ее руку, странно безучастный, словно не желая помочь ей. Наконец она говорит: «Сальво... Сальво... где она?» Сальватор опускает глаза, ищет слов: «Ты ее больше не увидишь», — говорит он, бледнея. Она с силой сжимает его руку и откидывает голову на подушку. Она улыбается — видно, на сердце стало спокойно. И все же слеза сбегает из-под закрытых век на бледную щеку... Тогда Мастер и не старался уяснить себе, в чем дело. Что же, наконец, произошло?

Он быстро оделся и сошел вниз. Сальватор попрежнему стоял у две-ри. Он смотрел в землю и, казалось, весь ушел в невеселые думы. Они пошли рядом.

— Вот что, — сказал Мастер ласково и властно. — Объясни же, наконец, в чем дело.

— Объяснять нечего, — ровным голосом сказал Сальватор. — Веду вас посмотреть на нее — и все.;

— На Туллию?

— Нет, на статую.

Мастер остановился как вкопанный. Сальватор прошел еще несколь-ко шагов и обернулся.

— Да ты с ума сошел! — крикнул Мастер. Сальватор промолчал, словно выжидая, и Мастер добавил: — Будить меня ради этого...

— Я ее разобью, — сказал Сальватор, не повышая голоса.

— Как? Разобьешь свою статую? Венеру Соларийскую?

— Да, сейчас разобью. Затем и позвал вас. Пойдемте.

Мастер не мог опомниться от изумления. Он шел за Сальватором, не говоря ни слова. Но вдруг схватил его за плечо и тряхнул изо всех сил. — Черт возьми! — крикнул он. — Да объяснишь ли ты наконец?..' Разбить ее... И сначала потащить меня... взглянуть... среди ночи...

— Она завтра встанет, — начал Сальватор тем же беззвучным голосом.

— Что ты болтаешь? Как это статуя встанет?..

3— Да нет, — пояснил Сальватор. — Туллия... А ее надо превратить в прах до восхода солнца, — добавил он совсем беззвучно.

«Он все путает», — подумал Мастер. Но Сальватор в отрывистых словах все-таки объяснил ему, наконец, в чем дело. Он рассказал о своем отчаянии, потом о признании Туллии, о болтовне Антонии. И о своем обещании. И о той страстной жажде разрушения, которую он испытал в ту ночь по пути к мастерской. А потом... потом...

— Я увидел ее в лунном свете, — закончил он. При этих словах oil остановился. Он подошел к Мастеру вплотную и несколько раз ткнул его в грудь указательным пальцем. — Вы поняли? — спросил он и покачал головой, словно не веря себе. — У меня ноги подкосились. Я просидел несколько часов, не спуская с нее глаз.

— И ты не смог ее разбить? — тихо спросил Мастер.

— Нет,— признался Сальватор сдавленным шепотом.— А почему? — крикнул он вдруг. — Я ее зарыл, вот что я сделал. И я зарыл ее с легким сердцем, клянусь вам, — настойчиво, страстно воскликнул он. Мне наплевать... Я говорил правду: жажда славы — нечистое дело, она мне ненавистна. Не все ли мне равно... Вы мне верите?

— Да, — сказал Мастер.

Голос его звучал просто и убедительно.

— Так отчего же... — шепнул Сальватор. — Отчего?.. — Они взбирались в гору по уличкам, меж садовых оград. — Ведь смог же я ее похоронить. Почему же я смог ее похоронить... и rie... и не смог... Она так прекрасна! — закончил он неожиданно, и казалось, что это его сердит. — Честно скажу, что никогда до этого вечера — а может, тут виной* лунный свет... никогда она не казалась мне такой... Как будто это была чужая работа: я ее не узнал. А теперь...

— Зачем ты меня ведешь? — спросил Мастер, словно подсказывая.

— Чтобы показать вам ее перед тем, как она умрет, — сказал Сальватор не то с решимостью, не то с горечью. — Чтобы и ваши глаза увидели ее, — добавил он с откровенной и суровой иронией. — Ах, учитель, учитель, — воскликнул он вдруг, — неужели я лицемер?

Они стояли у входа. Сальватор открыл калитку, но глаза его смотрели на Мастера — растерянные, почти умоляющие глаза.

— Успокойся, — сказал Мастер, — это не так: сейчас ты понял правду.

Он подтолкнул Сальватора вперед.

— Веди меня, — сказал он.

Луна стояла высоко, и весь сад был залит ее прозрачным и холодным светом. Меж двух тополей зияла огромная яма. Рядом стояли козлы, с которых свисали веревки и блоки, служившие для поднятия статуи.

Из невысокой травы, по которой, словно по озеру, легкой. рябью пробегал ветерок, недвижная и бледная вставала Венера Соларийская. Тяжелый жгут волос, отброшенный небрежной рукой через плечо, казалось, просвечивал, как ледяной сталактит, запорошенный снегом. Изумительной красоты тело, прямое, но гибкое, сильное, но смягченное плавными изгибами, его молочная белизна, растворенная в призрачном бесплотном свете, — все походило на видение, на сон, а не на реальную, осязаемую вещь. Мастер не мог говорить. В тишине он услышал стук сердца — это билось сердце Сальватора, стоявшего подле него. Мастер прошептал:

— Такой благородной... такой прекрасной вещи я не видел за всю свою жизнь... — Он взволнованно обернулся к Сальватору. — Ты ведь сам это знаешь, правда? — сказал он с силой. — Как же ты смеешь...— Но он сразу смолк и опустил голову.

— Завтра Туллия увидит разрытую землю, — сказал Сальватор после долгого молчания. — Она спросит... а ведь смерть... смерть еще парит над ней... разве можно вынести мысль, что она узнает... про статую... узнает, что я не мог решиться...— Но разбить такую статую... — голос Мастера дрогнул.

— А вы решитесь? — глухим, дрожащим голосом спросил Сальватор. — Вы решитесь посоветовать мне, чтобы я пощадил ее?

Взгляд Мастера встретился со взглядом Сальватора. Они смотрели друг на друга, и эта минута показалась им бесконечно долгой. Мастер медленно покачал головой, и его губы беззвучно, но явственно сказали: «Нет». И тут же торопливым шепотом он добавил: — Но разбить... о нет, нет... Сальватор, — его голос стал громче. — Что если бы безвестный творец Венеры Милосской явился меж нами и сказал тебе: «Моя Венера принадлежит мне: пусть она погибнет!» — что ответил бы ты ему? Что бы ты с ним сделал?.. Эх, мальчик, мальчик, — с ласковым упреком добавил он. — Зачем ты привел меня сюда? Зачем взвалил такую тяжесть на мои старые плечи...

Но Сальватор крепко сжал руки Мастера, пытаясь вымученной улыбкой успокоить его.

— Не терзайте себя — все равно эта жертва неизбежна, ни ваши советы, ни ваши уговоры тут не помогут. Ее уже ничто не может спасти. Благодарю вас, — добавил он горячо, — теперь вы ее видели. Теперь мне будет казаться, что она не совсем исчезнет.

Мастер обнял его, поцеловал и спросил:

— Но теперь ты, по крайней мере, понял?

— Что именно?

— Зачем ты меня привел?

Сальватор удивился: — Но... — он развел руками и опустил глаза: — По-моему, я вам объяснил, зачем...

— Но ведь ты не пришел за мной в ту ночь, когда зарыл ее, — не-громко сказал Мастер. — Почему же ты тогда не пришел?

Сальватор ответил не сразу. — Сам не знаю... пробормотал он. И, помолчав, в нерешительности признался: — Может быть, я... — он снова отвел глаза. — Может быть, оттого, что... будь она в земле... — в голосе его звучало беспокойство, вопрос, — может быть, я надеялся, что когда-нибудь... кто-нибудь...

— Тебе нужно было, чтобы ее увидел глаз другого человека, — объяснил Мастер. — Ты понял это? — и он пристально посмотрел на Сальватора.

— Да, — сказал Сальватор. — Но... зачем?

Тонкие ладони Мастера раскрылись, словно он признавался в своей беспомощности.

— Кто знает? — вздохнул он. — Разве нам дано это понять? Правда похожа на женщину: может быть, нельзя познать ее и вместе с тем понять до конца. Но теперь ты знаешь правду. Она оказалась сильнее твоих доводов. Помни об этом, Сальватор! — Он крепко обнял ученика и вполголоса сказал:—Никогда больше не прячь свой талант для себя одного.

Он снова прижал его к себе и уже собрался уйти, когда Сальватор остановил его и смущенно попросил:

— Учитель... Посмотрите на нее еще раз и скажите мне... Не находите ли вы... что тут, под ключицей... не слишком ли... не слишком ли тут выпукло?

— Да, — сказал Мастер. — Грудная мышца немного выпуклее, чем надо. Но это пустяк. И все же...

— Наверно, при этом свете ошибка виднее. Да, с этой стороны нарушена гармония! Верно, учитель? Тут как будто ломается линия, которая должна быть плавной для глаза.

Оба долго смотрели на статую. Потом Сальватор глубоко глотнул воздух и сказал:

— Теперь оставьте меня, учитель. Уходите и простите меня.

Он ласково подтолкнул его к выходу. На прощанье они грустно улыбнулись друг другу.

Оставшись один, Сальватор сделал из досок нечто вроде настила. Поверх него он растянул холст. Потом перенес козлы, укрепил веревки и блоки.

Когда все было готово, чтобы уложить статую, он надел рабочую блузу. Проверил, крепко ли сидит тяжелая кувалда на деревянной ручке.

Но лицо его светилось мрачной иронией, когда, не в силах удер-жаться, он взял инструменты, и прежде чем разбить статую, осторожно стал снимать излишнюю выпуклость меж грудью и плечом, которая нарушала красоту пропорций.

 

"ИЛ", 1956, №4

» вернуться к списку книг

http://www.zoofirma.ru/